Ретроспективность и пророчество

«Вечер и утро»

(ретроспективность и пророчество)

Сочинять он начал рано. Уже в 7-м классе замыслил толстый роман а la Дюма-Отец. Когда прочитал матери первую фразу: «…пожилая женщина тридцати лет…», — мать чуть со стула не рухнула (здесь и далее курсивом приведены выдержки из произведений Игоря Адамацкого —ред.).

Потом был Ленинград, была война:

«…Во время воздушной тревоги сестра хватала меня за руку, и мы проходными

дворами бежали к Литейному мосту смотреть, как падают бомбы. Однажды увидел, как над Литейным зависла бомба; потом упала, не взорвавшись. В моей памяти она всё ещё там висит…».

«…Весна 44-го… Помню её беззапретную, майскую, солнечную… Я шёл в конце колонны моряков. Порушенный город был сказочно, дивно красив. Это был момент счастья, сберегаемый на всю последующую жизнь…».

‑ Как же так, Игорь Алексеевич? – спрашивал я. – Если всё было порушено, откуда

бралась красота?

‑ Не знаю. Просвечивала отовсюду! – отвечал он, нервно затягиваясь сигаретой.

«…Я бродил по городу. Обвалившиеся стены домов. На обнаженных этажах предметы скарба: детская кровать, разбитый стол, ломаные стулья, почему-то велосипед, пара детских лыж. На стене – замолкшая тарелка радио… Но было видение города неизбывной красоты, замирающей от собственной нежности!…».

Он яростно ломал в пепельнице окурок.

«…Город не сдался ни перед кем, ни перед чем. А через пол столетия пришли полчища троечников с умом инфузории-туфельки, и взяли его голеньким. Без оружия – одними деньгами. Чтобы свершилось пророчество: «Петербургу быть пусту!»…».

Очень Петербургский писатель. Как сам про себя говорил: «Мандельштамовский рыбий жир ленинградских речных фонарей – и в душе и в сердце». Маленький, щуплый, но всегда ироничный, задиристый, он в юности слыл бесстрашным драчуном.

Об этом – ранняя повесть «Каникулы в августе», полная свежести, лёгкого духа хрущёвской оттепели, ночных купаний в Неве и других незабываемых деталей времени.

Она и стала первой официальной публикацией на 49-м году жизни…

Всю жизнь «писал в стол», потому что был отчислен из института «за политику», работал грузчиком, токарем, плотником… (благо: безработицы тогда не было, и торговать никто не заставлял). При этом – повесть за повестью, одна лучше другой.

Кажется, уже в 1980-м, в блестящем маленьком романе «И был вечер, и будет утро…» окончательно сложился этот стиль – изящной литературной мистификации, авторских масок  и концептуальных конструктов, заставляющий вспомнить Борхеса и, отдалённо – Кьеркегора.

Стиль, маскирующий высоко интеллектуальной иронией затаённый лиризм.

Да, это была настоящая, не продажная литература (употребляю это слово в прежнем его значении, когда оно было ещё комплиментом, а не клеймом).

В Питере всегда существовал такой слой непродажных литераторов (так называемый «Самиздат»). Публиковались они в машинописном альманахе «Часы», который выходил тиражом чуть ли не в 5 экземпляров. Но оттуда полюбившиеся вещи перепечатывались уже сотнями и ходили по рукам. Помню, что я лет десять просидел на одних только «Часах» (плюс «Тамиздат»), а об официальной (продажной) литературе не знал даже, что она такое.

В 1981 г. власти признали, наконец, своё поражение в борьбе с неистребимым питерским «Самиздатом» и разрешили неофициальным литераторам зарегистрировать свой «Клуб-81». Игорь Адамацкий был выбран его первым председателем.

В 1989 г. он с большим трудом пробил первый альманах клуба – «Круг». Сам он в то время уже закончил «Экивоку», «Утешителя» и «Вирус Фрайберга». Заканчивал блестящий цикл философских новелл «ПриТчуды».

Философией он занимался, как все мы, дилетантски, но семиотикой – вполне профессионально. Сам над собой подшучивал:

«Бывало, спрашивают: ‑ Чем занимаешься?

А я небрежно: ‑ Субсумпцией семиотических дескрипций»

Семиотический стиль придаёт его вещам странное очарование. Каждый знак переливается множеством значений, иногда – самых неожиданных. Реальность переходит в фантазию, фантазия – в реальность (зачастую – абсурдную). Это кажется предощущением постмодерна, но без его цинического имморализма. Здесь другая сверхзадача – показать действительность во всей её антиномической вселенскости.

И недаром апофеоз этого стиля называется «Провинциалы»:

«…- Земля –  провинция Вселенной, — задумчиво произнёс Комба. – Там есть всё, что бывает в провинциях, — хитроумие и простодушие, жестокость и доброта, глупость и редкие проблески мысли.

‑ У нас нет разумных оснований для визита, — настаивал Бонам (другой инопланетянин). – Мы располагаем основной информацией об этих провинциалах, — классификацией типов, типологией общественных устройств, устройством достоинств и недостатков…».

И далее следует 125 страниц этого блестящего «семиотического» и анализирующего текста.

Как всегда, за иронической упаковкой угадывался архетип древнегреческой трагедии.

‑ Неужели в 87-м уже чувствовалась тупиковость обоих путей? – недоверчиво спрашивал я.

Игорь Алесеевич глубоко затягивался сигаретой:

‑ Да вот именно чувствовалась, просвечивала. Но признаться себе в этом прямо было невозможно, инерция мышления не позволяла. Помните мой «Исход»?

‑ Помню, конечно. Я в диссидентском движении никогда не участвовал, поэтому и представить себе не мог, что была вот такая страстность внутреннего духовного сопротивления. Мне всегда была непонятна ненависть к социализму…

‑ Не к социализму – к режиму, к хамской, тупой и злобной власти, — поправлял он. – Да только это сопротивление и давало импульс жизни.

С годами он, кажется, стал приходить к мысли, что дело не столько во власти (её смена, как видим, мало что изменила), сколько в самой русской ментальности и в русской судьбе, которая никогда не позволяет человеку быть собой, а только принуждает его гнаться за очередным «судьбоносным» и государственным проектом:

«…Несущественный в ужасе бежит от несуществимого, который пытается догнать несущественного. Все ритмы нашего мироощущения, творческие успехи и неудачи, периоды вдохновения или депрессии ‑ объясняются сокращением или увеличением дистанции между бегунами…».

Думаю, это чувство и вело его к Богу, как некой точке «омега», в которой, наконец, обретается единство и самотождественность личности. С этой точки зрения Игорь Алексеевич и заинтересовался моими романами о святых отцах. Я носился тогда с идеей опубликовать целую серию «Отцов Церкви».

В серию должны были войти Афанасий Великий, Василий Великий, Григорий Богослов, Иоанн Златоуст, Кирилл Александрийский, Лев Великий и, возможно, Максим Исповедник.

Мне казалось, что русские православные люди достойны того, чтобы читать собственную православную литературу, а не только фантазии всяких Дэнов Браунов.

Несмотря на занятость и проблемы со здоровьем, Игорь Алексеевич самоотверженно взялся мне помогать. Но когда вышли романы о первых трёх святителях, оказалось, что идея уже перезрела и рынок требует только авантюрных поделок в стиле «Кода да Винчи». Идею пришлось оставить, но я по-прежнему забегал к нему на Васильевский остров – поговорить о семиотике, о жизни, о смерти и, конечно, о нашем любимом, единственном, несравненном городе.

Потом случился кризис 2008-2010, мой чахлый бизнес обрушился, стало не до литературы и не до семиотики, а только как бы что купить-продать и дожить до завтра.

Я потерял Игоря Алексеевича из виду. Но у изголовья вместе с Библией всегда держал его «Вечер и утро» в надежде на то, что время переменчиво и когда-нибудь мы снова увидимся.

Увидеться не довелось…

Но осталась возможность прикоснуться к инобытию автора.

Осталась целая вселенная смысло-образов и необъятный мир по имени Игорь Адамацкий.

 

Виктор Алымов